XIV. Segundo ataque de desesperación

Испанский певец Рафаэль Мартос Санчес биография

XIV. ВТОРОЙ ПРИСТУП ОТЧАЯНИЯ

По мере того, как ухудшалось мое состояние, росло и мое отчаяние. Я так и не знаю, настолько ли точно одно зависело от другого или же это была работа коварных ночных призраков, убеждавших меня, что все старания напрасны.

Испанский певец Рафаэль Мартос Санчес биография

На кухне моего дома в день моего возвращения из Больницы “12 de Octubre”, 13 дней спустя после проведения трансплантации печени. Фотография моей дочери Алехандры.

Однажды я сказал доктору Морене, что пора остановиться, что пора бросить попытки, которые бесполезны, и попросил, чтобы прекратили поиски, просьбы и споры. Плохо ли было мне, хорошо ли, это были попытки борьбы, но путь был избран неверный. Как и в тот день, когда я разговаривал с Педро Руисом, я снова затянул свою песню, что “это не входит в мои планы”.

Я чувствовал себя так плохо, был так разочарован и одновременно так ослаблен, что начал подозревать, что мне не говорят правды, по крайней мере, всей правды. Я был искренен в своих протестах, считая, что можно потребовать полного признания в сокрытии, если оно все-таки было. Меня пытались успокоить. Полагаю, я бы рассвирепел, если бы у меня оставались силы, чтобы хоть как-то сердиться. Мою невыдержанность выносили с покорным терпением и сочувственным пониманием.

Но суть в том, что до конца я никогда не отчаивался. Если только в какую-нибудь ужасную минуту ночи, но всегда оставалось сомнение, оставалась искра, которая никогда не угасала.

Та последняя ссора, которую я учинил, полагаю, стала такой, потому что последствия, проявившиеся позже, изменили меня в своей основе столь очевидно, что никогда более я такого не устраивал. Мне не требовалось больше впадать в ярость, даже когда для того имелись реальные основания, и те, кто знал об этом, изумлялись, как я не терял выдержки.

Я был изолирован в собственном доме и заточен. Я не мог никуда выйти по причине того, что фотографы с их камерами находились у дверей, выслеживая меня всеми средствами. Это душило меня. Я не имел возможности выйти даже в сад, когда было солнечно, боясь быть застигнутым телеобъективами или сфотографированным из-за забора, что случилось два или три раза, когда я отважился выбраться наружу. Мне выносили кресло на террасу верхнего этажа, выносили в то место, где растет большое дерево, позволявшее укрыться от камер. Но, конечно, я не мог даже двинуться там, не мог просто встать. Все это приводило к тому, что отчаяние с каждым разом только усиливалось.

(А как же право на неприкосновенность частной жизни?)

В те дни мой характер переменился на 180 градусов. Переменился невыносимо. Врачи предупреждали моих близких. Причиной таких сильных изменений была печень. Я бродил по всему дому понурый, опустив голову и опираясь на трость, потому что силы мои с каждым днем убывали. В течение дня меня сопровождал кто-нибудь из близких, ночью за мной следовал кто-нибудь из медицинского персонала.

Я ходил взад и вперед. Спускался и поднимался на два этажа вверх совершенно бесцельно, заходил на кухню, где Карлота (она работает в нашем доме многие годы) мне говорила: “Вам что-нибудь нужно? Чем я могу вам помочь? Что могу сделать для вас?”, а в глазах у бедняжки стояли слезы. Ее сердце разрывалось, когда она видела меня. В те ночи мне виделось сияние сцены, та энергия, с которой я двигался по ней из одного конца в другой, мое веселье и страсть. Или же я спускался в студию и просил Хулио (ее мужа) снять мои цветные афиши оттуда и повесить их в другое место или же наоборот, или передвинуть рояль, или принести лестницу, подняться и, сместив что-нибудь правее, прикрепить иное. У него никогда не было даже и тени недовольства на лице, с огромным терпением он делал все, что только приходило мне в голову.

Я же был невыносим. Дело было в том, что я собой-то не был, и кажется, все это понимали и прощали. Также, как Алисия, моя секретарша. Сколько взрывов, без причины, без смысла. Как терпеливы были все… Я выражаю всем свою безмерную признательность.

Я начал просить, как рекомендовали врачи, о возможности выйти куда-нибудь, в кино, в театр, на простор. Но все боялись этого, потому что за нами следовали фотографы, которые бессменно находились на улице с рассвета до глубокой ночи. А потому у моей жены и детей не появлялось желания, чтобы они донимали меня и снимали в том больном виде, в котором я пребывал в то время. Но все же они осознали, что я просто сойду с ума, сидя безвылазно дома.

Меня вывезли в театр дважды. Один раз, чтобы увидеть Сару Барас, а другой – к моей дорогой Паломе Сан Базилио. Три раза мы ходили в кино, рядом с домом, на первый сеанс, чтобы избежать большого скопления людей. И все равно я был окружен камерами со всех сторон. Для членов моей семьи это было невыносимо. А мне было уже безразлично. Я хотел выходить. Эти выходы давали мне ощущение, что я не так уж плох. Но если бы это было так. С каждым днем мне становилось все хуже. Я постепенно умирал.

Когда я возвращался домой, я проверял свой мобильный телефон. Там всегда были десятки сообщений от моих друзей, которые хотели подбодрить меня или просто развлечь, рассказывая что-нибудь и помогая держаться. И так было 24 часа в сутки, днем и ночью. Я выключал мобильный, чтобы он не тревожил меня. Но какая радость была, когда видел, что несколько десятков сообщений снова пришли.

Мой мобильный телефон всегда молчал, но мобильные Наталии и детей всегда были включены  в ожидании ВЫЗОВА из Больницы “12 октября”. Может быть, сегодня, а может быть, завтра… И продолжались ужасные дни. Я постоянно был окружен близкими, которые целый день были дома. Даже те, кто уже не жил с нами, как Алехандра, которая приходила с самого утра. И Альваро, если работа ему позволяла. Хакобо и Тони также всегда, когда у них имелось свободное время, были здесь, на передовой, около моей кровати, или там, где я находился. Субботы, воскресенья…

Это же так важно для больного…

По крайней мере, для меня это было жизненно необходимо.