Raphael cada día

Вот такая какая-то - рамка. Как-то в детстве в гостях у одной из многочисленных своих двоюродных бабушек среди множества прочих удивительных вещей я вдруг обнаружила одну ТАКУЮ рамку!!.

Она висела в углу. Тёмного дерева. За стеклом - что-то золочёное – серебрёное; какие-то чеканные цветочки-листики, орнамент блестяще-мерцающий в полумгле; а внутри в ореоле, на небесно-голубом фоне крепко-накрепко обнялись Мать с Младенчиком. - Кто это?!. - ахнула я; содрогнулась; обомлела. Кто Они Такие?!. - я не отрывалась от этой картины часами; я скучала и тосковала по ней ежеминутно и то и дело бегала украдкой в бабушкину комнату любоваться на неё.

- Это никто. Просто сказка такая. Старые люди придумали, неграмотные. Не обращай внимания, Их на самом деле нет. - Это категорически объяснил мне мой любимый, прекрасный и единственный на всём белом свете папа, каждому слову которого я верила абсолютно безоговорочно… (и он на самом деле заслуживал такого доверия). Папы знают всё. Стало быть - Их нет…

Я помню этот момент по странной, острейшей боли в сердце: в этот момент как-то необъяснимо не стало меня.

Дочка двух хороших советских школьных учителей, я, кажется, с грудным молоком впитала в себя вот это невозможное понятие: ошибка. То, что мгновение назад было – жило, смеялось, плакало, зеленело! – перечёркивается росчерком красных чернил и таким образом перестаёт существовать.

Я росла идеально грамотным ребёнком – быть может, оттого, что слишком много всего видела перечёркнутым красными чернилами… вот так: «кАрова» - и белая, как снег, грациозная улыбающаяся кАрова с охапкой ромашек во рту прекращала своё бытие и существование.

Вместо неё возникала красно-коричневая, с грустнейшими лиловыми глазами корова… её звали Мелодия; у неё были длинные острые рога и ресницы – и какая-то своя невыносимо печальная тайна, свойственная всему реально-безошибочно живущему. Но она никогда не могла улыбнуться мне или взять в зубы цветок ромашки…

Я смотрела в бабушкин угол и понимала, что моё мерцающее чудо в рамке тёмного дерева сию секунду окажется перечёркнутым красными чернилами и таким образом уничтожено - но случилось другое. «Перечёркнутыми» почему-то оказались… мы с моей мамой. На той единственной детской моей фотографии, где мы с ней вдвоём обнялись приблизительно так же, как здесь – Эти Двое…

Как выяснилось гораздо позже, чем следовало бы, - это, конечно, была икона Владимирской Божией Матери.

Человек – если его взять и поместить в рамку – становится иконой. Образом. Или – продолжало выясняться для меня в течение детства - не становится

Одного человека так и хочется «поместить в рамку» - так и просится он туда! Другого – прямо наоборот: даже если он там, паче чаяния, случайно оказался, - хочется поскорей оттуда вынуть. Одного очень хочется нарисовать. Другого – ни за что на свете, даже если станет просить. Нарисовать, причём, вовсе не всегда на бумаге: на его же собственное лицо нанести какие-то линии, краски, тона и оттенки, которые там обязательно должны быть – но, по странному недоразумению, отчего-то отсутствуют. ... И как-то по-особенному одеть. Цвета; оттенки; фактура тканей; фасон; украшения… - Бог знает что хочется тщательно подобрать и приладить к лицу и фигуре одного человека – и, наоборот, всякую этакую вещицу буквально содрать с другого, чтобы украсить ею этого первого… Какой-то ужасно таинственный, жестокий и странный закон. И в этом смысле с детства – странная власть над людьми.

Идём ко мне играть! – приглашаешь ты своих друзей и подружек. И все заранее знают: будет сказка. Принц и принцесса; злая мачеха и падчерица; служанка и добрая фея… Все девочки хотят быть принцессами! На худой конец – добрыми феями. Однако идут - с готовностью играть всё, что ты им велишь: ведь иначе не состояться сказке.

…И вот сдёрнуты с маминых подушек кружевные накидки, а с окон – атласные портьеры. Папина шляпа; мамины бусы; ёлочный дождик; бархатная скатерть со стола; медный таз для варенья из кухни – всё идёт в дело. И друзья, затаив дыхание, следят за возникновением Иного… особенно – за рождением принцессы…

Она будет одна. Та, которую ты выбрала… как это кажется твоим маленьким приятелям. Ведь они уверены в том, что всё зависит только от твоего желания и каприза. Что тебе легко - каждую ! – сделать принцессой. И вот они приносят тебе – кто что: сладкую конфету; пол-яблока; дольку мандарина; серёжку с блестящим камушком… «сделай сегодня принцессой – меня!» - шепчет каждая…

А ты не можешь. Ты бы хотела сделать принцессами их всех подряд – но ты не можешь. Ты не знаешь - как.

Ты знаешь, как сделать принцессой только вот эту: Наташу. Или вот эту – Ниночку. Больше никого сделать принцессой категорически нельзя. Это будет кощунственно. Это будет ненастоящая принцесса. И за кощунство тут же неминуемо последует страшное наказание: тебе не захочется на неё смотреть. И, как неотвратимое следствие, на неё поэтому не захочется смотреть ни-ко-му. О, какая это беспощадная картина – компромисс!!. – когда ты, сжалившись над бедной «вечной служанкой» и поддавшись на её слёзы и мольбы, надеваешь на неё наряд принцессы… делаешь ей причёску принцессы. Ты мажешь ей щёчки и губки той же самой маминой помадой, которая вчера блистала на губах истинной принцессы. Ты честно и абсолютно исчерпывающе делаешь всё, что умеешь – и вот, наконец, подводишь её к зеркалу… Она долго всматривается в себя.

А затем ей нужно повернуться лицом к лицу к тем, с кем предстоит сегодня играть сказку; кому необходимо доказывать, как выясняется слишком поздно, своё «королевское достоинство». И вот она с ужасом обнаруживает, что не в силах этого сделать. Никто, кроме её самой, ею не любуется… даже ты, - которая её «сотворила»… А ты отводишь глаза; ты ничего не можешь поделать; ты видишь служанку в наряде принцессы. Самозванку.

Рукописи и черновики... И даже если притвориться, что не видишь подлога; даже если «из жалости» дать ей сыграть… о, лучше никогда, никогда не делай этого!!. – потому что тогда все увидят, что она ненастоящая. И все скажут ей об этом. Громко и бестактно.

Нет, - лучше ей не знать… и никому не знать – а думать, что это просто случайность – то, что она не играет сегодня принцессу. Что это просто ты, такая противная и несправедливая, не даёшь ей главную роль - а так она тоже принцесса. Как и все… (тем более, что всё ведь именно так и есть – и только не здесь положено сему проявиться!). Она долго не хочет этому верить (более того, - она не сможет поверить в это никогда! – что она ненастоящая; что она не принцесса…- и правильно сделает!) – но, быть может, это сейчас одна из самых страшных минут всей её жизни: когда она со стыдом снимает с себя корону и наряд принцессы… Жгучие слёзы текут ручьями, пополам с краской размазываясь по мордочке… Она больше не хочет жить. Она никого из вас больше не хочет видеть никогда-никогда в жизни. И, конечно, сильнее всех она никогда в жизни не захочет больше увидеть тебя.

… Длинные-длинные, на всё детство затянувшиеся конфликты. Ревность. Обида… За что ?!? За то … - скажут тебе вполголоса, глядя в упор потемневшими, а то и вовсе мокрыми, ненавидящими глазами. За то.

За то, что ты – не Господь. За то, что не умеешь на всех смотреть - «влюблёнными глазами». Во всех - видеть принцесс…

И они бы все, конечно, дружно ушли от тебя. Они бы никогда, конечно же, больше к тебе не приходили - если бы сами умели то, что умеешь ты.

А просто без тебя им неинтересно играть. Без тебя у них не получается придумать сказку.

Татьяна Коссара
Санкт-Петербург (Россия)