Raphael cada día

Ах, как тяжело быть тяжёлым человеком. Невозможно жить на свете, когда ты - тяжёлый человек! Тяжёлое неповоротливое тело; тяжёлые мозги и привычки; аморфность самого существа твоего, когда ты - женщина, обременённая аж четырьмя детьми; когда тебе за тридцать, и ты с одышкой, внутренним кряхтеньем и скрипом разворачиваешься, как танк, и всей этой тяжестью прёшь на окружающую среду.

Прошелестеть бы ... промелькнуть тихонько, как мышка... Полетела бы; растворилась, растаяла ! - не получается: прёшь! Пригвождённая к земле. Вся такая весомая, грубая и зримая.

Вот и попробуй держаться молодцом в этом ужасном мире, где принимают за данность эти внешние габариты, и никому нет дела до той нежнейшей девочки Дюймовочки, которая сидит внутри твоего «танка» и есть душа твоя и вся внутренняя сущность.

В юности как-то отождествляешься с нею и внешне: бегаешь - ветром; гнёшься - лозой; вьёшься - лианой.., тонкая, звонкая, гибкая, статная.

Где?!. - налетел жук майский, кот мартовский: помяукал - пока март; пожужжал, пока май. Август одна встречай, ветка яблоневая: облетели цветы, желтеют листья.., а на тебе всей своей тяжестью четверо повисли. Плоды твои наливные, румяные - плоды любви несостоявшейся.

Вот и сиди теперь перед зеркалом. Коса - и та тяжёлая! - медно-рыжая, ниже пояса. От девичества осталась. И голова от её тяжести болит, а раньше и не чувствовала: ветер в кудрях гулял...

Смотрела в зеркало Александра на свой многострадальный живот, кесарским сечением располосованный - горючими слезами умывалась. Зачем рожала? для кого? во имя чего всю красоту свою по ветру пустила в свои ещё молодые годы?! А дети приникали головками к шрамам; прижимались носиками и щёчками к мягкому, как подушка, материнскому животу... Мил им был её «нестандартный» живот, и вся она со всеми многочисленными своими несовершенствами. И снова путалась Александра: во имя детей! Им - мила и нужна; они - любят; они - не предадут... Молодчина, что родила - выращу! В них вся красота и молодость моя сохранятся, никуда не денутся... - и с этими мыслями она отворачивалась с презрением от зеркала и жила какие-то дни и недели.

Но всё равно приходила ночь. Та самая, единственная в своём роде, на другие ночи непохожая - инквизиторская. Она приходила всегда неизменно и точно, как кошмар или навязчивая идея - и, приходя точно, всё же сваливалась, как снег на голову, - неожидаемая и предательская. Когда Александра, как рыжая пантера, металась по постели в смертельной схватке с невидимым чудовищем, которого она не знала раньше и которому дала имя - страсть.

Из этой ночи; из этой лютой схватки она выползала раздавленная, почти мёртвая, с окровавленной душой и единственным желанием не жить! - не жить, чтобы этого не повторилось больше. Ибо, помимо общей смертоносной невыносимости такого дикого попрания собственного естества, существовала ещё более страшная вещь: эти лютые муки женского одиночества, казалось ей, начисто уничтожали в ней человека, и они уничтожали в ней мать.

Вся обескровленная и разбитая, она не видела своих детей; она не слышала их. Каждый возглас ребячьей возни как ножом пронзал её уставший мозг; каждая невинная проказа сражала до смерти... Ей нужны были, по крайней мере, сутки, чтобы, наглотавшись всякой успокоительной дряни, погрузиться в спасительный сон, отдохнуть и набраться новой воли к жизни. Но этих суток не было у Александры, потому что она была совсем одна у своих детей.

И стоило ли всю юность зачитываться умными книжками про правильное воспитание детей и всей душой усердно стремиться сим мудрым книжным советам следовать, если заканчивалось всё её «воспитание» жесточайшим истерическим припадком, и она колошматила малышей до боли в руках, а потом выла на полу в истерике, затравленными глазами глядя в их насмерть перепуганные мордочки.., пока вместе с физической разрядкой не прояснялось в глазах и не приходило сознание ужаса и кошмара, который она творит собственными руками над собственными детьми.

Старшие, мальчик и девочка четырёх и пяти лет, с обезумевшими от боли глазёнками, всё же защищали от материнского ремня двухлетних близнецов и стояли насмерть, подставляя под удары свои худенькие спинки и плечики... И Александра постепенно приходила в себя и видела всю эту круговую оборону и розовые полоски на спинах детей... Приходил страх; приходил жгучий стыд, и ... ничего, никаких побоев не страшились старшие дети так, как этого тонкого, длинного кликушьего вопля, которым часами в полубеспамятном отчаянии кричала и плакала их несчастная мамка...

Четырёхлетний Богдан, прижавшись к стенке, просто орал благим матом от страха и ужаса, а старшенькая Кристиночка, обняв карапузов, стояла молча, сдвинув бровки и не сводя с матери внимательных синих глаз. Как врач сосредоточенно ожидает окончания приступа у больного, так она терпеливо ждала и, дождавшись затишья, первая подходила к матери, обнимала её, тихонько гладила по волосам и говорила вполголоса: «Мамочка, мы больше никогда, - мы никогда-никогда не будем огорчать тебя, мамочка ...».

Она повторяла эту фразу твёрдо и убедительно; она подносила её как лекарство, и Александра пила это горькое лекарство из тоненьких детских рук; и целовала эти руки; и поливала слезами своих горемычных малышей - и затихала; и засыпала, почти теряя сознание, прямо на полу...А Кристинка тащила с дивана громадное для её росточка одеяло, заботливо укрывала маму и, сдвинув бровки, шла сажать на горшки, раздевать и укладывать младших...

Так и жили.

Остальное было как во всех нормальных семьях: прогулки, чтение сказок; пели вместе, рисовали, лепили... Наряжала их Александра как куколок... И только ужас ожидания этой «страсти» висел над их семейкой дамокловым мечом.

А в промежутках была суета, работа и даже какие-то общественные обязанности. Зимой Александра попросту «терялась»: она уползала в свою тяжёлую «раковину» и становилась «невидима невооружённому глазу» ... Широкое тёмное пальто, платок, авоська: нет ни глаз, ни чувств... Нет живого человека: движется по заснеженной дороге большая сосредоточенная черепаха, и никому нет дела, что у этой черепахи под панцирем.

Зато весной ей было там не усидеть.

Дети вскрикивали от радости, не узнавая мать, когда она приходила за ними в детский садик: откуда-то из глубин самой озорной юности возникали «глаза-изумруды»; и завитая чёлка что-то непонятное творила с лицом; и какая-то особенная вишнёвая помада на губах, и платье с вышивкой, подчёркивающее талию, грацию и всё такое - и какой-нибудь час-другой Александра вообще могла пребывать в невесомости, и тогда на неё оглядывались и заглядывались.

Но уходил этот час, наваливалась усталость, гасли её « изумруды», мгновенно тяжелела походка - привычная боль схватывала поясницу, и снова - тяжесть, тяжесть, тяжесть ... и невозможность вырваться из-под тройной этой тяжести.

Сколько лет, как ушёл муж? - три года, четвёртый... близнецы не родились ещё. А она же его любила. И ни на кого не глянула с тех пор. То ли совершенно некогда и не до того, то ли и глядеть-то было просто не на кого.

Наступила поздняя весна - конец года; совершенно сумасшедшее время. И на каком-то рабочем собрании Александра увидела и ощутила, что пришёл её последний миг... Она влетела туда, опаздывая. Она ворвалась, неся с собою свой «звёздный час» - ослепительная в этой своей тяжёлой красоте женского несовершенства - и на неё оглянулись; ей улыбнулись; всем приятно было глядеть на неё, и она рада была всем сидящим - и её прервал старомодный колокольчик со стола президиума.

В жизни никогда и никто не звонил ни в какие колокольчики у них на работе... Александра глянула на звонившего, и внутрь сердца горячей мощной струёй вдруг хлынул отчего–то голос Высоцкого :

« ... М-медный кол-локол-л-л ...
Медный кол-локол-л-л
То ль возрадовался ,
То ли осерчал-л-л ...»

Сердце её гремело и ныло медным колоколом - и это был набат; и медный колокол был в совершенной панике... Он и сам не знал, возрадовался он или осерчал ... И единственный вопрос стучал в виске Александры: чей - такой?. Чей?! И за что ей - это... что она сделала; в чём провинилась-то, Господи?..

За столом, в числе прочих знакомцев, сидел незнакомец. Сказать «безусый» - несправедливо, поскольку он вот именно был в усах. В нежнейших мальчишеских усах; убийственно юн, так что, коль и не безусый, то уж, во всяком случае, абсолютно желторотый. Он звонил в колокольчик; он глядел на Александру горячим взглядом тёмных глаз; он хмурил соболиные брови и укоризненно качал головой, призывая к порядку ... Ей пришлось сходу «скрестить» с ним, так сказать, «идеологические шпаги» по работе, и она при всём своём заслуженном авторитете «отдула» этого невесть откуда взявшегося желторотика так, как он того заслуживал. Но потом они вместе гурьбой шли с собрания, прродолжая свои дебаты; Александра то и дело сталкивалась с ним плечом и внутренне погибала...

... То была ночь... Её даже уже не мучил больше вопрос - чей? - она спросила его об этом напрямую, настолько невозможно дальше было оставаться в неведении: «...если он женат - пусть вместо платья саван мне кроят...» - ни зла, ни юмора не хватало ей, бедной, при одной мысли о такой-то «Джульетте» - в тридцатник да с четырьмя...

Не женат. Ничейный, стало быть.

Впервые за много-много единиц своего женского одиночества Александра была счастлива. Она смеялась в чёрную ночь со своей белой постели, понимая, что он, глупый мальчик Виталька со своими такими старомодно-прекрасными глазами, не спит сейчас, а видит её, видит её такой, какой она отражается сейчас в зеркале, и что именно она нужна ему в этот час такая, как есть. За долгих три года он был первый, на кого откликнулось её сердце, и она чуяла, что заклеймила его сейчас медовой печатью, потому что вся она словно превратилась в мёд.

«- Виталь, Виталь, Виталь ... помни меня, люби меня ... люби меня, помни меня ...», - заклинала она почти вслух, - и этот мёд, клубясь, окутывал со всех сторон беззащитное тонкое тело глупого мальчика; проникал в сердце, обдавал мозг... И бедный мальчик не спал. Бедный мальчик метался в любовной тоске – и помнил её, и любил её... В эту ночь Александра была свободна как птица, от своего давнего врага - «страсти», как если бы увлёкшийся до самозабвения враг терзал сейчас другую жертву...

Продолжение следует...

Татьяна Коссара
Санкт-Петербург (Россия)