Raphael cada día
Субботний вечер с Александром Боярским
Крымская рапсодия. Роман
Война и мир гражданской войны:
100-летию окончания посвящается
Глава 5. Черное море. Блудный сын. Осень 1921 года
1. Слащёв, захлопнув тяжёлую, металлическую дверь, ступил на мокрую палубу судна. Огляделся. Он был совсем один. Колючий ветер ударил его в лицо, и он по инерции прижал фуражку рукой. Морская стихия. Ветер пытался буравить его насквозь, словно хотел проникнуть в самые потаённые уголки его души и тела.
Серое, тягучее, мрачное море вместе с чёрными, низко нависающими тучами... «Вот так, все сразу. Волны. Холодные, солёные брызги Чёрного моря. Недаром его зовут Чёрным! Хм... Только в солнечный день и в полный штиль оно видится тёмным, синим, иногда даже кажется голубым и таким прекрасным. Но не в бурю! Да, не зря его зовут Чёрным! Чёрное море. Страшное море. Так порой подступают страшные, гнетущие мысли, когда начинаешь думать о чём-то тяжелом. А ещё бывает страшно от воспоминаний, воспоминаний того, что было тогда, в двадцатом. В Крыму. Неужели это было?»
Он старался держаться за край борта. А внизу бурлила и бушевала водная мощь, билась о борт корабля громадными, холодными волнами. Нет, не о страхе он сейчас думал и не о том, что может быть. Господи, что его ждёт? Он, наконец-то, решился вернуться в Россию, в ту Россию, которую он совершенно не знал. Он не знал и того, что его ждёт. Тюрьма? Расстрел? А может, слава? Слава! После того, что он натворил в этой жизни? Там, в Крыму? Слава! Ну, если только он напишет книги и расскажет честно о том, что было, чтобы люди знали. Пусть его осудят. Пусть его судят, но в России узнают, что было на самом деле. Надо, чтобы там поняли, что такое гражданская война, когда все друг против друга. И кто такие белые, и кто такие красные – совершенно не важно. Политическая подоплека - это что-то такое, эфемерное. Люди – вот самое главное! Люди, которые стреляют друг в друга. И не важно, кто ты в данный момент: отец, сын, брат... Хм, солдат против солдата. Отец против сына, и наоборот. Нет, это ужасно. Это страшно. Это просто вне человеческого разума...
Он стоял, размышляя обо всем этом. Почему-то вспомнился Михаил Александрович, и Крым! Он тогда лежал в постели. Ему было ужасно плохо. Больно. Все эти ранения. Без марафета было никак. Он это прекрасно понимал, что только это его спасало. Спасало от той участи... Он даже не знал, как сказать. Как это может быть. Это может быть по-разному, потому что марафет в то время достать было тяжело. О господи, он лежал в той халупе. Нет, это была, конечно, не халупа, это был домик. Он лежал на кровати с белой простыней, когда не то, чтобы что-то постирать, а просто поспать, тихо, мирно, было очень сложно. И вот так он лежал на белой простыне...
Слащёв помнил, что был в полудрёме, когда открылась дверь. Он тогда даже не сразу понял, что кто-то вошёл. Открыв глаза, увидел перед собой интересного человека (так он определил его) и пытался вспомнить, встречал ли его когда-нибудь, где-нибудь? Нет, ничего не получилось, слишком тяжело. Внезапно прозвучал вопрос:
- Как вы себя чувствуете, больной?
"Больной? Я – больной! Я не просто больной. Я – ужасно больной! Потому что я сам не знаю, жив ли я или мёртв? Что со мной будет через час или два? Что уж там загадывать, что будет со мной, через какое-то время"...
Доктор пощупал его пульс. Слащёв понял, что это был доктор, потому что он, проверяя, считал. Он это чувствовал, хотя ему совсем не хотелось открывать глаза.
- На что жалуетесь?
Слащёв нехотя повернул голову и, с прищуром посмотрев, произнёс: - Вы доктор?
Тот в ответ кивнул головой.
Яков Александрович вздохнул, как-то хмыкнул, словно пытаясь удивиться чему-то, но чему тут было, собственно, удивляться? Вот незадача-то...
- Ну на что я могу жаловаться в этой ситуации, - он заговорил медленно, с расстановкой, - после того, что со мной было? Сколько во мне побывало пуль, осколков... А сколько ещё сидит! Доктор, если вы можете что-то сделать, сделайте. Если нет, то скажите хотя бы просто добрые слова, потому что мне очень тяжело. Мне даже говорить трудно на эту тему, не то что там... жаловаться вам о том, как я себя чувствую. Да никак я себя не чувствую, понимаете. А как вас зовут?
С тем же самым прищуром, словно играя в какие-то загадки, Слащев неожиданно спросил, глядя на осунувшееся лицо доктора. Тот приподнял бровь и, окинув внимательным взглядом больного, попытался рассмотреть его прищуренные глаза.
- Михаил Афанасьевич, - ответил доктор.
- Красивое сочетание. Михаил Афанасьевич. А фамилия?
Странно, - подумал доктор, хмыкнув про себя. – А вам нужна моя фамилия? Ну что вы, генерал, не стоит. Разве сейчас это так важно?
- Вы же знаете, что я генерал.
- Да, знаю. Мне ваша супруга сказала. Булгаков. Доктор Булгаков.
- Как интересно... – Яков Александрович даже хотел было улыбнуться, что давалась ему сейчас с большим трудом. Но всё равно, главное, попытался, пусть и не так, как раньше. Пусть через глубокую боль, но всё равно.
- Бул..га...ков. Доктор с такой фамилией. Фамилия, прямо, как у писателя. Звучная фамилия, - Он произнес это очень четко, почти по слогам, словно пытаясь насладится этим необычным сочетанием букв и звуков.
Булгаков засмущался.
- Ой, что вы, что вы. Какое писательство, тем более сейчас, в гражданскую войну. Хотя иногда что-то пробую писать. Не знаю, правда, можно ли это назвать писательством в данный момент. Но что-то пробую.
И замолчал. Он никогда ещё так интимно не распространялся о своём увлечении, тем более с больными, которых лечил. Он считал это совсем неуместным в данный момент. Выжить бы!
- Доктор, у вас хорошие глаза.
Булгаков смущённо улыбнулся: - Спасибо.
Слащёв еще раз внимательно взглянул на него и тихо произнёс:
- Лечиться коньяком, о хо-хо, Булгаков!
Это было настолько неожиданно, что доктор явно оторопел: Коньяк, да где, здесь, в Крыму, коньяк? Сейчас коньяк? Бред! Он шутит? В его состоянии это можно. Только так и можно забыть про боль, отвлечься от неё. Он это прекрасно представлял. Но только представлял. И не более того. Ну и шутки...
- А что, здесь есть коньяк? По-моему, это сейчас большая редкость.
Слащёв, словно предвкушая что-то, крякнул и усмехнулся:
- Ну да, согласен. Для кого-то большая редкость. Была возможность – запаслись!
- Да, интересно, интересно! Что ещё вы такое придумали, чтобы посмешить меня?
- Ой, доктор, что вы, мне не до смеха, - снова прокряхтел Слащёв, - так, пытаюсь отвлечься. Да... - Слащёв повернул голову у окну. – И какие вы мне лекарства пропишите доктор?
- Успокоительные, больной вы мой генерал.
- Так я ж не буйный! Я тихий и спокойный, когда сплю зубами к стенке. Жена подтвердит!
- А я и не сомневаюсь! Вы редкое исключение. В нашей жизни всякое бывает.
Больной генерал лежал как раз напротив окна. Так стояла кровать. То был не сумрачный день, но и не солнечный. По крайней мере, небо было светлое. "Уже хорошо", - подумал Слащёв. И потерял сознание.
2. Как блудный сын, мотаюсь я по свету. Ни кола, ни двора. То плыл туда. Теперь плыву обратно. Превратности судьбы военной, когда порой не знаешь сам, какую выбрать мне дорогу. Увы, и этот долгий путь привёл меня совсем не в рай. И райских кущ я не отведал. Богатый царский генерал, познал я нищету, а что ещё познать придётся мне? И сам пока не знаю, не ведаю.
В голове не было мыслей в тот момент, на палубе корабля, тащившего его по бушующему морю, к родным берегам, в его родную страну, которая на какое-то время стала для него совсем чужой и неприветливой. А он-то сам был с ней приветлив? Какого ответа на этот сакраментальный вопрос он ждал сам от себя? Ничего он не мог ответить. Ничего. Вот как жизнь повернулась. Воевал за Россию, а возвращается в неё, преданную им по воле обстоятельств, словно побитый волк. Правильно, не собака. Собака бывает брехливой, а волк никогда. Недаром говорят, что иногда надо признать своё поражение в битве, чтобы в итоге выиграть войну. А он выиграл свою войну? Может быть. Смотря с какой позиции это оценивать. По сравнению с Врангелем, он её точно не проиграл. Война состоит из многих баталий, и в каждой своя стратегия битвы. Кутузов тоже отступил и дал Москву спалить, а в итоге русские гарцевали по Парижу! Но ему Париж ни к чему...
"Я снова по Москве гулять хочу. Ходить по этим мостовым, наслаждаться куполами Василия Блаженного и слушать, как раньше, бой Кремлёвских курантов. Вот это и будет победа. Пусть маленькая, но моя, личная. Я вернулся в свой дом! Возвращаюсь, если быть точнее. А может правы были те, кто говорил, что расстреляют меня у этой самой Кремлёвской стены. Могут. Они имеют на это полное право. Если я расстреливал и вещал, то почему они это не смогут сделать? Судьба – индейка! А смысл? Нет, не думаю. Я не для этого им нужен. Я слишком много знаю, чтобы вот так просто, вытащив меня из Константинополя, взять и поставить к стенке? Зачем это Дзержинскому? Троцкий? Чтобы поднять свой авторитет? Он у него, насколько знаю, и так большой. Я хочу снова служить России. Да, новой России. Они выиграли эту войну. Они победители, и им решать, что и как делать. Я не победитель, но я и не проигравший. Я ушёл. Отступил, Спас ли я войска? Странная ситуация. С самим собой приходится бороться.
«Старая армия умерла. Несчастные войска разложили не большевики или немцы, а внутренний враг – взяточничество, пьянство, воровство, и самое главное, утеря ощущения гордости за звание русского офицера,» – напишет он в своих воспоминаниях много позже...
А в эти дни Константинопольские газеты опубликовали письмо Слащёва, и после прочтения многие солдаты и офицеры задумались о своей судьбе на чужбине. Письмо было коротким, и прочитали его все.
«В настоящий момент я нахожусь на пути в Крым. Предположения и догадки, будто я еду устраивать заговоры или организовывать повстанцев, бессмысленны. Революция внутри России кончена. Единственный способ борьбы за наши идеи — эволюция. Меня спросят: как я, защитник Крыма, перешел на сторону большевиков? Отвечаю: я защищал не Крым, а честь России. Ныне меня тоже зовут защищать честь России. И я буду ее защищать, полагая, что все русские, в особенности военные, должны быть в настоящий момент на Родине».
Яков Александрович смотрел на тёмную воду за бортом корабля, и ему совсем не хотелось покидать палубу, где жгучий ветер, где солёные брызги. Он ощущал себя, словно в родной стихии боя. В мирной жизни, которая его совсем не прельщала, он себя не видел. Только боевая часть. Он мечтал только об этом, и ни о чём другом мыслей сейчас не было.
Продолжение следует...
Александр Боярский
Москва (Россия)
Дополнительные материалы:
Крымская рапсодия
Пролог. Стамбул - город контрастов. I
Стамбул - город контрастов. II и III
Глава 1. Отражение в стекле. 11 января 1929 года
Глава 2. Там где-то Крым
Глава 3. Ноябрь 1919. Город Николаев.
Следующая остановка – Крым!
Глава 4. История полковника Кнушевицкого. Знакомство
Серенада солнечного лета
(Роман в жанре импрессионизма)
Мистер Джаз или некоторые любят погорячее