Raphael cada día

Целый месяц гуляло-пировало всё Заповедное царство. Играли в стольном городе широкую царскую свадьбу. Да не одну, а целых три, за одним столом. Оженились Марья-царевна с Иваном, Михайло со старшей дочерью Заповедного царя и Еремей-чародей - с младшей сестрою Марьи-царевны. Ох, хороши, любо-дорого смотреть!

Однажды утром встал Иван, начал в путь-дорогу собираться.

- Куда это ты, Иван? - спрашивает Марья-царевна.

- Как куда? В родную сторонку. В гостях хорошо, да дома лучше. И ты собирайся. Жена ты мне, или нет?

- Известное дело, жена. Милому в угоду - хоть в огонь, хоть в воду!

- Вот и поедем, глядишь - матушка с батюшкой ещё живы, так проведаем, пусть порадуются.

Вышли они из царского терема во двор - а там Михайло с молодой женой поклажу в тарантасе увязывают: тоже в сибирские края ехать собираются.

Простились, крепко обнялись-расцеловались они с царём и царицей, с Еремеем-чародеем и его молодой женой, с кузнецом восьмируким, даже с кормчим и гребцами ладьи золотой - даром, что они мокры́м-мокрёхонькие.

- Вот, бери: возвращаю тебе заветный клинок, - сказал Иван кузнецу восьмирукому. - Не нужен он мне более. У меня свой нож есть, отцом даренный, булатный.

- Нет, Иван, - покачал головой восьмирукий кузнец. - Клинок ты честно добыл, твой он. Ну, а если два ножа тебе ни к чему, то давай меняться: ты мне свой нож, а я тебе - свой. Станем мы с тобой тогда не просто друзьями навек, а боевыми братьями.

На том и сошлись. А после поклонились отъезжающие до земли богатырям и ратникам, всем жителям стольного града, да покатили на расписных тарантасах по дороге столбовой.

Долго ли ехали, коротко, а добрались до Синь-озера. Оттуда до Крутояр-острога по чёрной тайге и через три перевала всего-то двести вёрст напрямки. А по торному пути - так чуто́к длиннее, на сотню вёрст. Решили заночевать. Распрягли лошадей, поставили шатры, развели костёр, сели ужинать. Вдруг слышат, кричит кто-то недалече: вроде как женский голос о помощи просит. Поднялся Иван посмотреть - может, и впрямь кому подмога нужна?

- Не ходи, Иван, - говорит ему Марья-царевна. - Холодит мне душу сердце-вещун, чует беду.

- Не бойся, Марьюшка. Злого колдуна больше нет, с вами тут у костра Михайло побудет. Он стрелок отменный: пулею любого лиходея или чудище свалит. А обо мне не беспокойся: я ведь тоже охотник. Меня ни лютый зверь, ни дурной человек провести не сумеют. Гляну, что там, да быстро обратно.

Пошёл Иван на голос, а он его всё дальше уводит. Да кричит всё жалобнее: вроде как кого насильно тянут-тащат куда. «Уж не разбойники ли шалят?» - подумал Иван и прибавил ходу. Слышит - вроде ближе кричат, у берега, под обрывом, у самой воды. «Ага, нагнал! - смекнул Иван. - Сейчас сверху сигану, как снег на голову разбойникам!» Прыгнул с обрыва - а нет никого. А просвистела в ночи стрела калёная, да вонзилась Ивану прямо в сердце. Упал Иван, даже охнуть не успел, как сноп свалился. Мелькнула под обрывом чья-то тень и опять пропала, с темнотой слилась.

Ждут-сидят у костра Марья-царевна с сестрою и Михайло, а Ивана всё нет да нет.

- Худо дело, надо идти Ивана искать, - говорит Марья-царевна. 
- И мы с тобой, - поднялся Михайло, беря ружьё. 
- Нет, - строго ответила Марья-царевна, - оставайтесь тут, коней стерегите.

Вытряхнула она из рукава светляка, в ладоши хлопнула, ногой топнула. Покружился тот немного и пискнул:

- Лечу-свечу не куда хочу, а лечу Ивана искать!

Марья-царевна, недолго думая - за светляком. А тот летит, пищит, за собой зовёт.

Наконец, привёл. Смотрит Марья-царевна: лежит Иван, руки раскинул, в груди стрела торчит. Достала Марья-царевна из левого рукава склянку с мёртвой водой - а она пустая! Достала Марья-царевна из правого рукава склянку с живой водой - и та пуста! Видать, всё поистратила, пока лечила богатырей да ратников. Горестно склонилась Марья-царевна над мужем, прижала к груди руку его холодную, да вдруг вскрикнула от нечаянной радости:

- Выручай, заветный перстенёк!

Сняла Марья-царевна с руки Ивана перстень с острым адамантом. Сверкнул тот алым пламенем злобно, упреждающе. Но не отступила Марья-царевна, повернула перстень камешком к ладони, крепко сжала и молвила:

- Яви свою силу, горюч-камень! Оживи любого моего, Ивана! А платою - моя кровь!

Брызнула тут кровь Марь-царевны на траву, да не тонкой струйкой, не узким ручейком, а широкой реченькой. Запрокинула голову Марья-царевна, покачнулась, да словно срубленная берёзка, рухнула.

Открыл глаза Иван, очнулся. Вскочил на ноги:

- Что ты наделала, Марьюшка?! Меня спасла, а себя погубила!

Загремело, захохотало тут над Синь-озером, раскатилось мерзким эхом:

- Поделом тебе, Марья-царевна! Пропадай, змея подколодная! Отомстила я тебе, и заветный клинок не понадобился! Поделом тебе, проклятущая!

Вскинул верное ружьё Иван, пальнул туда, откуда хохот слышался, и раздался вопль дикий. Выскочила из кустов девка чернобровая: лук в руке, колчан на ремешке, от пули дырка во лбу, рожа - бывает краше и в гробу, бежит, спотыкается, на глазах меняется: шаг, другой, третий - обернулась уродливой старухой:

- Что ж ты наделал, пенёк трухлявый, котелок дырявый, сапог ношенный, лемех скошенный! Я же теперь вовек омолодиться не смогу!! Ох, подстрелили, ох, погубили!!! Обидели бабулю, всадили в лоб пулю!

Задрожала, застучала костями Баба-Яга, словно в лихорадке, взвизгнула напоследок, как дурно наточенная пила, да пропала.

Стоит Иван-меньшой над Марьей-царевной, льёт слёзы горючие, не знает, как быть.

А тут Михайло с женой на выстрел прибежали. И от увиденного словно окаменели.

Бьётся птицей раненой Иван-меньшой, то Марью-царевну бездыханную к груди прижмёт, то на плече у брата рыдает; Михайло ошалевший стоит, жена его в голос ревёт-воет не переставая; кровушка невинная кипит-шипит и по траве широко растекается, а кругом тьма - вот ужас-то!

- Не грусти, Иван, помогу я тебе, - послышался вдруг чей-то голос.

Смотрит Иван, а это мужичок с ноготок. Подошёл к Марье-царевне, вложил на ранку в ладонь черный камешек, крепко сжал и молвил:

- Отдай свою могучую силу, горюч-камень! Оживи Марью-царевну!

Тяжко вздохнула раз-другой Марья-царевна, и глаза открыла - ожила.

- Потому я тебе помог, Иван, - сказал мужичок с ноготок прежде, чем исчезнуть, - что снял ты заклятие с прадедушки моего, кузнеца восьмирукого. А теперь - прощай…

Ох, как радовались, как обнимались-миловались молодые! Словно после долгой разлуки, которая порою хуже, чем смерть. Лишь через день-другой продолжили путь. Добрались благополучно до родных краёв, и, на счастье, родители братьев были ещё живы. Даже внуков успели понянчить! И в Заповедное царство к сватьям однажды съездили.

В любви и согласии жили Иван и Михайло с жёнами-царевнами, ни в чём не нуждались, да другим помогали, сирых да слабых защищали. Тайга завсегда человека прокормит, если он её за бескорыстную щедрость беречь будет. Да ещё помогли казакам заново отстроить Крутояр-острог, который по наущению колдуна-Бородуна аянские инородцы сожгли.

Достал Михайло из котомки яичко, которое ему Еремей-чародей дал, кинул наземь - развернулся тотчас дворец золотой с изумрудными окнами:

- Этого и нам с тобой брат, на хозяйство, и на десять Крутояр-острогов хватит, да ещё внукам останется!

Вот только с Василием и его жадной женой ни братья, ни их жёны-царевны уже не свиделись, да и не хотели. К тому же, подались те в чужие края - ещё большего богатства искать, да так и без следа там и сгинули.

Аянцы, же сказывают, слёзно-горестно каялись, пушниной да талканом[1] за дела неразумные откупались. Оно и понято: лучше в мире жить да торговать, чем воевать да потом горевать. А ещё сказывают, что кровушка, у Синь-озера Марьей-царевной за мужа пролитая, обернулась цветами огненно-жгучими, которые у нас в Сибири огоньками или жарка́ми кличут. Растут они, по обыкновению, в местах сырых, вроде как от Ивановых горьких слёз. Всяк, кто те жарки-огоньки видел, пусть теперь и этот сказ вспомнит. 

Ай, люли, люли, люли, шли по морю корабли!
Везли на базар чудной товар:
Сказки да былины, коротки да длинны.
Отыскал средь них для вас я весёлый этот сказ.
Если молвит кто: «брехня», это всё не про меня. 
Я до сей затеи дела не имею! Так-то.