title="Главная">Главная / Inicio >> Рафаэль каждый день / Raphael cada día >> Воскресные чтения с Натальей Борисовой

Raphael cada día

05.08.2018

Воскресные чтения с Натальей Борисовой


Будни и праздники Сандры: 
Граф Лаврецкий 

Хожу, влюбленная в Петра, смотрю с тоской на слешер, вижу торчащую голову бригадира Исаева и тяжко вздыхаю: почему Петя не идет ко мне? Гладкова сказала, что он бабник. Болтает, чешет язычок с всякими девицами, и юмор у него всегда одинаков, банален. Но это не меняет дела! Я хочу, чтобы он был со мной.

Я сидела в деревянном «кресле», вырубленном из баланса, багром поправляла одинокие бревна.

Петр долго изучал на стенде показатели цеха и, наконец, подошел ко мне, сел на чурочку рядом, заговорил.

- Как дела у тебя, Саша?
- Что тебя интересует?
- Как молодая жизнь, как успехи на любовном фронте?
- Зима, Петя, морозы. А у тебя?
- У меня все в порядке! А почему ты не кемаришь?
- А что это такое?
- Почему не спишь? Все равно не работаешь.
- Я работаю: предупреждаю завалы.

Он сидел рядом и казался родным и нужным, каким был для меня мой отец. Он и в самом деле очень походил на моего отца в его молодые годы. Те же благородные черты лица. Такие же красивые, всегда улыбающиеся глаза. Ямочки на щеках. И неторопливые, словно заранее, раз и навсегда выверенные движения.

- Петя, где живет твоя семья?
- Саша! У меня нет еще семьи.
- Ну, хорошо, откуда ты родом?
- Издалека. Отсюда не видать. Кого это интересует?
- Хм. Меня!


Он не ответил. Не стал раскрывать душу первому встречному этот крепкий орешек. Я слышала, он из большой семьи, родители довольно пожилые. Лаврецкий – фамилия звучная и благородная, как у главного героя в тургеневском «Дворянском гнезде». Еще мне известно, что Петр приехал в наш город сразу после армии. Вся молодежь считала своим долгом ехать по комсомольским путевкам на великие «стройки века»: на БАМ, на строительство заводов-гигантов. Одни искали романтику, которой не хватало в обычной жизни, другие – хорошие заработки. Внимание Петра привлек крупный лесопромышленный комплекс, во всей стране не найдешь равного. Скинув солдатскую гимнастерку, парень засобирался в далекую Сибирь – денег заработать, жизнь посмотреть. Так я себе представляла, думая о нем. И вот он здесь, красивый, уверенный в себе молодой мужчина, на радость всему женскому населению города ...

Как назло, остановился транспортер. Я отправилась выключать барабан, а Петр ушел, не ответив на мои вопросы. Ушел! Почему? Мне казалось, и ему хорошо со мной.

- Последний день Петя работает у нас, - сказала Гладкова ему в спину. - Теперь он будет оператором на другом потоке.

Меня охватило какое-то щемящее чувство.

- Петя уйдет от нас? – выдохнула я эхом.

- Пора уже работать самостоятельно, – степенно рассудила окорщица, - сдал на разряд, получил «корочки».

Весь день я ходила опечаленная.

На биржевом пересыпе застряло бревно: одним концом встало между роликами, другим вышло в отверстие. И ничего нельзя сделать, хоть топором руби.

- Саша, принеси топор! – сказала Гладкова, взявшись за дело. Я бросилась на слешер, но там не было ни Исаева, ни Петра. Я направила свои стопы на второй поток. В кабинке слешера покуривали мужички.

- Э-э! Дайте топор!
- У нас нет топора, - ответил оператор Потапыч.

Я помчалась на пульт управления. К моей великой радости, Петя был там.

- Петя! Топор нужен! Скорей! – всем своим видом я показывала, что промедление смерти подобно. Петр смотрел на меня с легкой улыбкой.

- У нас нет топора. Пошли, посмотрим, что у вас случилось.
- Там смотреть не надо – там нужен топор!

Мы шагали рядом. Возбуждение подстегивало меня. Петр был мужественно спокоен. Навстречу поднялась Гладкова, утирая рукой вспотевший лоб – убрала бревно сама.

- Ну, вот, обошлись без топора. А то Саша прибежала, требует: топор, дайте мне топор! – сказал Петя и ушел.


Я сижу на диване, уставившись в экран телевизора, где показывают другую жизнь. У нас зима. Лютые морозы заковали окна плотными занавесками из белого инея. А на Кубе печет солнышко, приветливые лица не скованы холодом. Генеральный секретарь Брежнев прощается с министрами революционного правительства, каждого похлопывает по спине. Рядом улыбается бородатый Фидель Кастро. На трибунах тысячи гаванцев скандируют: «Вива! Вива!» Нескончаемый гул приветствий сопровождает «Марш 26 июля» - кубинский гимн. Завершается волнующая церемония прощания.

В этот знаменательный день, когда вся страна следила за укреплением советско-кубинских отношений, я впервые не захотела идти на танцы. Близилась полночь, это значило, что танцевальный вечер подходил к концу. Я представила толчею в раздевалке, проворного Толика Писарева с номерком в руке, вытянутой поверх чужих голов, который норовил получить свою одежду без очереди. Увидела Симона в пальто нараспашку, неторопливо покуривающего в сторонке, тот быстрым и цепким взглядом окидывал «свою» территорию. Я не пошла на танцы, потому что там не было Пети, и все, что до этого влекло меня и вызывало восторг, вдруг поблекло, стало скучным и неинтересным.

Мысли о суетности бытия и никчемности человека в мире, где он не нашел своего места, одолевают меня все чаще. Иногда мне кажется, что на работе меня полюбили, рады пошутить со мной, ущипнуть за бочок. Но духовные взлеты неожиданно проходят, я чувствую себя чужой в этом цехе и вместо доброжелательных лиц вижу повернутые к себе спины. Улыбка и чувство юмора покидают меня, я неинтересна даже самой себе.

Перед глазами стоит заносчивая, демонстративно самоуверенная Валька Буркова. Обладательница острого язычка, эта девица может на равных полаяться с любой «бабкой» и ни в чем не уступит. Ее лицо можно назвать красивым: тонкие брови с изгибом, яркие пухлые губы. Но в глазах столько льда...

Натолкнулись мы друг на друга с взаимной неприязнью и интересом. Что-то зацепило ее в моем характере, и она всячески изощрялась, создавая ситуации для проверки моей выдержки. Я же не предпринимала резких шагов, сохраняла спокойствие и не велась на ее «штучки». Она мне даже нравилась силой своего вздорного характера.

Обедать мы ходим вместе – по одному человеку с каждого потока. Валька всю дорогу трещит, не закрывая рта. Я, наоборот, молчу. Между нами веселая Людка, похожая на Мурзилку.

- На каком потоке сейчас Петя? – спрашиваю я, не слушая Валькину болтовню.
- Не знаю, - отвечает Людка. – Его перевели?
- О ком вы? – интересуется Валька.
- О Петре.
- Нет, не знаю, где он, - поспешно отвечает Валька.

- Как не знаешь? Потапыч с вашего потока уходит в отпуск, - говорит Людка, - значит, Петра поставят на его место. Ты не можешь не знать этого!

Валька рассказывает анекдот, надеясь вызвать своим повествованием бурю смеха, и сама начинает смеяться, не дойдя до сути. Навстречу идут наши парни, и Петр среди них. Он останавливает на мне улыбчивый взгляд и радостно вопрошает:

- Саша! Когда ты подаришь мне свои сапоги? Ты же обещала!

Валькины слова ничтожно тонут в Петиных восклицаниях.


В столовой уже нет очереди. Все поели и разошлись. В меню можно не заглядывать: в неубранных тарелках остатки печени и риса. Я заботливо подкладываю Людке яйцо:

- Тебе не хватает белков!

Устраиваемся за последним столиком. Валькин взор падает на мой разнос. Она видит у меня картофельное пюре. Это была последняя порция – и она досталась не ей, а мне.

- Почему у тебя картошка?

- У нее здесь блат! – острит Людка и улыбается точь-в-точь как герой детского журнала Мурзилка.

- Ты тоже в общежитии на Обручева живешь? – спрашиваю я у Вальки.
- Нет, я на Кирова.
- Ох, трепло! – качает головой Людка.
- А ты что, тоже в общежитие хочешь?

Я выдерживаю паузу и отвечаю:

- Да, хочу!

- Тебя не примут, - заявляет Валька таким тоном, словно ей известно о некоторых моих скрытых недостатках.

Я решаю ничего не говорить. Пусть последнее слово останется за «соперницей». Пусть упивается своей «победой». Но той этого кажется мало, она решает добить меня окончательно. Она бездумно жует резиновую печень, ковыряет вилкой слипшийся рис и, подразнивая меня, кивает в сторону проходящей мимо красивой девушки:

- Вон Петина невеста пошла!

На планерке Вулканов объявляет, что наш поток будет стоять из-за цеха выгрузки. Это означает, что всю рабочую смену мы будем заниматься чем угодно, только не своей непосредственной работой. Мы изготавливаем метлы, готовясь мести биржевую отметку. Там холод зверский, и я мысленно проклинаю цех выгрузки, обеспечивший нам простой на всю смену. Я не успеваю войти «во вкус», как за мной бежит Ленусик:

- Сашка! Срочно иди на пульт к начальнику.

Вулканов вручает мне книгу по технологии и ремонту окорочного барабана. Я сажусь за стол и начинаю постигать теорию. Временами в помещение красного уголка забегает молодой веселый парень, помощник оператора слешера Залетаев Коля, который работает теперь на нашем потоке. Он решает с начальником неотложные вопросы и, уходя, многозначительно поглядывает на меня, заходясь покряхтывающим смехом. Ненадолго устанавливается тишина, слышно только, как техничка, моющая здесь пол, полощет в ведре тряпку. На пульт залетает Петр и - это уже другая энергетика! - гремит зычным голосом:

- Александра! Ты что, писарем заводским заделалась?

За перегородкой у начальника слышатся перекаты его голоса. Уходя, Петр зовет меня с собой «на волю».

- Будем таскать доски! – уточняет Коля.

Часа через три мой мозг отказывается поглощать скучные технические выкладки. Я откладываю книгу и иду на обед. Ленусика в насосной нет. По дороге в бытовку я вижу свою подружку за плотницким столом рядом с Петром.

- А вот и Саша! – радостно восклицает тот. Его руки перепачканы краской, лицо светится улыбкой. – Саша, иди-ка сюда!

Неприятный холодок ревности пробирается в сердце. Эх, Петя-Петушок! Отчего такая щемящая грусть, когда вижу его?

- Саша, помогай! – не отступает Петя.
- Сам справишься! – буркаю я не очень дружелюбно.

После обеда возвращаюсь в красный уголок, чтобы продолжить свою «учебу». Здесь уже многолюдно. Молодежь пишет заявления на заключение трудовых договоров. Ленусик заглядывает кому-то через плечо и видит ошибку.

- А как правильно: «раскряжевщик»?

- Раскряжевщик, - соглашается Залетаев Коля, - от слова «крякнул».
- Залетаев или Залитаев? – спрашивает Ленусик, переводя взор в его листок.

- Залетаев. От слова «залетный», - поясняю я, оторвавшись от книги. От дружного смеха содрогаются тонкие стенки перегородки: всем известно, что Коля женился недавно не по любви, а «по залету». Но я, подбирая однокоренное «проверочное» слово, не ведала об этом ни сном, ни духом.

Вулканов отпускает Ленусика домой. Ей еще не исполнилось восемнадцати, и ее рабочий день на час короче. Я продолжаю изучать устройство окорочного барабана. Начальник милостиво машет рукой:

- Хочешь домой с Леной? Ну, ладно, иди!

Не веря своему счастью, я бросаюсь искать Ленусика. Перед уходом загадываю желание увидеть Петю. Я спускаюсь на нулевую отметку и издали вижу его фигурку за плотницким столом. Все ж таки увидела! Он выходит мне навстречу.

- Петя, Ленку не видел?

- Видел. Она тебя искала. А ты не знаешь, где художник? - Мы весело шагаем рядом, плечом к плечу. - Саша, рассказывай, как жила!

- Петя! Я же рассказывала!

Он такой смешной: покрасневший нос, руки по локоть в краске.

- Замарашка! – говорю я, осматривая его с материнским пристрастием. - А нас Вулканов домой отпустил.

- Я тоже сейчас пойду, - он озабоченно оттирает от краски руки.

Я вижу на горизонте Ленусика и бросаюсь к ней.

- Встретились, будто сто лет не виделись, - смеется Петр.

Навстречу с радостной улыбкой мчится Залетаев Коля. Он издали приветствует нас покряхтывающим смехом. Пропустить этого веселого мальчика с кудрявой головой невозможно. Мы зажимаем его, любовно теребим, зовем домой. Петр хмурится, быстро проходит мимо, спросив у Коли про художника.

На планерке Петр продолжает начатый разговор со Сметанкой, которая, будучи членом месткома, находится в курсе распределения материальных благ.

- Женись, Петя, квартиру тебе дадут! – говорит Сметанка. – Выбирай себе невесту!

Петр опускает глаза. Эту тему с членами месткома он обсуждать не намерен.

- Да он уже давно выбрал, не говорит только, - замечает кто-то.


После планерки проходит политзанятие. Потом все бегут на пульт, так как принесли расчетные листы. Своего листа я не нахожу. Значит, когда мне исполнилось восемнадцать, и я целый месяц вкалывала в ночные смены, меня провели по ученическому разряду. Обида подступает к горлу. Но я никак не выдаю своего разочарования, потому что считаю постыдным напоминать о том, что мне не доплатили за мой труд.

Все бабы получили деньги. Гладкова с благоговением пересчитывает хрустящие червонцы. Я стою и смотрю, как на пересыпе падают балансы. Предупреждаю завалы. Это чтобы не мешаться под ногами. Дородная Касьяниха смотрит на меня свысока, как на пустое место. В ее глазах я никчемная работница, не способная справиться с горелой чуркой. Они все знают, все умеют. Когда бывают у них срывы, виноватой чувствую себя я. Подходит Вулканов.

- Александра, стойте на сортировке, вы теперь такой же транспортировщик, как и все.

Понятно, он только что определил точку отсчета, когда я могу рассчитывать на «достойную» оплату труда. А тот месяц, выходит, я им подарила? Я хочу спросить про это, пока начальник рядом, но мне неудобно, язык мой задеревенел и не поворачивается. Я сижу на пересыпе и реву, перебирая все свои обиды. Вспоминаю долгие и мучительные ночные смены, шишки мозолей и въевшуюся черноту на руках. Вижу, как приходит Петя и внимательно читает соцобязательства на стенде, а потом удаляется, ничего мне не сказав. И для него я пустое место. В свою будущую новую квартиру он подбирает другую, более успешную девушку. Не меня. Это факт! Душа разрывается от боли.   

- Саша, почему ты не пошла в столовую? – спрашивает Гладкова. По сути своей, она добрая тетка и всегда все замечает. - Ой, а чего ты плачешь? Что случилось? Иди, покушай. Или денег нет? Сходи хоть в буфет.

- Не хочу! - Я совсем утонула в слезах. - Ничего не надо!

Тетя Тоня уходит, недоуменно пожимая плечами. В поле зрения попадает Касьяниха, которая пытается зацепить и вытащить кран-балкой застрявшее бревно. Я – туда, я – сюда, и все – не так, только мешаюсь. Я встаю на сортировку: багор из рук валится, сил нет зацепить бревно. Нерасторопная, еще больше подавленная от своей неловкости, я глупо задираю балансы. Но даже эти тупые бревна не обращают на меня внимания. По мостику проходит Петя, и я молю Бога: только бы не увидел мою нелепость!

Я «задираюсь» к огромной, непоколебимой балансине. Безуспешно пытаюсь спихнуть ее в карман. Вот она подается и ...хрясть! Металлический крючок багра отламывается и вместе с бревнами уходит в соседний цех.

- Беги, выключай ленту! – судорожно кричит тетя Зина.
- Я не знаю, где! – я оторопело кручусь по сторонам.

Она показывает мне лесенку. Я спускаюсь по ней вниз. Кругом все грохочет, падает, стремительно уносится. И ни одной души! Я бросаюсь, куда глаза глядят, и натыкаюсь на Наташу-Печаль.

- Надо остановить ленту: багор ушел в соседний цех, - кричу я. Мы бросаемся к аварийнику, но на него уже давит тетя Зина.

- Пошли со мной! – кивает мне Одуванчик.

По лесенкам и переходам мы добираемся до ленты, которая тянется на биржу, и идем по ней, перешагивая через бревна. Наконец мы видим злосчастный багор. Я чувствую себя побитой собакой и понимаю, что мое место – следить за лентой. Большей пользы от меня и ждать не стоит. Я понуро сажусь на чурку, но тут тетя Зина приносит мне крепкий багор и говорит ласково:

- Сашенька, поработай этим багром, я пойду делать уборку.

Концу смены я радуюсь как избавлению от всех мук. Я сижу в заводском автобусе и всю дорогу молчу, как рыба, выброшенная на лед. Позади с незнакомыми девчонками разговаривает мой Петя. Я вслушиваюсь в его голос. Приглушенный, он напоминает журчание ручейка.

Если бы Петя предложил мне замуж, я бы согласилась, только бы изменить свою жизнь. Но разве смогу я дать ему ту духовную пищу, в которой он нуждается? Я нищенски бедна в душе! Поэтому я с болью слушаю его голос, смех девчонок. Я прекрасно сознаю, как недосягаем для меня Петя.

- Дикое сердце... Как он любил и добивался своего... Это – любовь! – до меня доносятся обрывки задушевного разговора. Я понимаю, что Петя дискутирует по поводу фильма «Дикое сердце».

 

Автобусов на город нет. На остановке скапливается толпа народу. Валька Буркова задирается ко всем, громко хохочет, толкается, обнимается – расшевелила всех парней. Залетаев стал обнимать ее взаимно. Петя ухватил ее сзади за руки. Валька вывертывается. Без стеснения и от всей души отвешивает Залетному пинков. Веселье кидает их по всей толпе. Петя, сияя улыбкой до ушей, подкатывается ко мне:

- Саша! Заступись за меня! Что ты стоишь в сторонке?

В его смеющихся глазах я читаю: «Ну, не будь букой!»

Кто-то сгребает нас с Залетаевым в охапку и кричит:

- Пусть они поцелуются, как в том кино!
- А Коля женатый, - говорю я.
- Это не имеет значения!

Петя попрыгивает, посмеивается, подскакивает к Вальке:

- Давай погреемся!

- Пусть тебя Саша греет! – отвечает та. Все выжидательно смотрят в мою сторону, но я остаюсь по-прежнему недвижною и безмолвной. Почему, ну почему во мне столько робости, стеснения? Когда я стану такой, как все: простой и жизнерадостной?

Продолжение следует...

Наталья Борисова
 Братск (Россия)

Дополнительные материалы:

Будни и праздники Сандры. 2018
Девочки «с улицы» ищут работу
Частицы большого цеха
Завсегдатаи танцпола
Радость бытия
Умри, но не давай поцелуя без любви!

 




Комментарии


 Оставить комментарий 
Заголовок:
Ваше имя:
E-Mail (не публикуется):
Уведомлять меня о новых комментариях на этой странице
Ваша оценка этой статьи:
Ваш комментарий: *Максимально 300 символов.