Raphael cada día

На улице был странный полумрак, то ли не все фонари горели, то ли Луна сегодня явно скрывалась за чьим-то домом и давала лишь бледную тень своего холодного свечения, которое попадало через пыльные стекла в комнату, где у самого окна находился большой письменный стол бывшего генерала, за которым он часто писал свои мемуары о гражданской войне. 

Уже прошло пять лет, как он их закончил, и книга с картонной обложкой давно лежала на его письменном столе, словно напоминание о тех непростых событиях десятилетней давности. 

Моря крови человеческой прошли перед его глазами, холодными глазами неврастеника, тысячи снарядов летали в разные стороны, разрывались и уносили за собой такие же тысячи жизней разных людей: толстых, худых, грязных, чумазых от непросыхающей земли, смешанной с этой кровью, человеческим мясом, словно это был французский салат, который позже назовут в России «оливье», куда будут крошиться человеческие ошмётки, политые, вместо нежного и сладкого майонеза на яйцах, вязкой и чаще бурой, а совсем не красной кровью, перемешанной с землёй, от этого ставшей жирной и такой плодородной, что хоть сейчас начинай очередной посев пшеницы. И это оливье стояло у него перед глазами, холодными и мрачными, словно стекленеющим взглядом он пронзал свою дикую в беспечности жизнь, жизнь военного, который не щадил никого, ни белых, ни красных, ни в общем-то и себя. И только его верная спутница Нина всегда его понимала и старалась уберечь от разных невзгод и тягот этой безумной войны между русскими, оказавшимися по разные стороны баррикад, как выражались иногда большевики. Свои против своих! А кто свой? Кто чужой? Своя только Родина, и она у всех одна! Но каждый это понимает по-своему, и каждый умирает или дерётся именно только за неё! За неё? Или за власть, которую даёт победа тому, кто окажется чуть счастливее другого в этом кошмаре, где ни твоя, ни чужая жизнь в один прекрасный момент ни стоит ничего. Ничего! Ни гроша. Да и этих грошей пока дождёшься, уже, глядишь, и на том свете оказался. Виселицы! Виселицы. Сотни, а может, и тысячи расстрелянных. За что? За мародерство своих. Я их не щадил. Не щадил никого. Ни своих, ни чужих! Красных расстреливал за то, что воевали против народа или за народ? А своих? Белых? Они точно свои? Для меня только Россия своя, да Нина, которая всегда была со мной…

Он задумался. Со мной. Вот убежала сегодня в свой кружок художественной самодеятельности. Господи, вот же название придумали…

Он посмотрел в отраженный свет из окна. Темно. Никого. А на белом листе очередной рапорт строчил. Сколько можно эти лекции читать? Ему действия хочется. Что он умеет? Он умеет воевать, вот это его, родное и близкое. А тут – тактика на курсах для тех, кто в этом ничего не понимает. Или только делает вид, что хоть что-то в этом деле смыслит, соображает. Он как-то странно усмехнулся, и посмотрел в окно. А там темно. А там ни зги не видно… Нет, вру себе, - подумал он, - там свет Луны. Холодный, нудный свет, как у покойника на кладбище… Ха-ха! Как у покойника… Покойник, увы, ничего уже не видит. А я вижу…я вижу этот мрачное, холодное, безжизненное свечение…о чём это? Холодный свет Луны! А за окном январь, лишь где-то мерцание одинокого фонаря, качающегося на этом противном ветру, напоминало о бренности бытия. То влево свет, то вправо. Лишь скрип противный, словно сапоги скрипят, шагая по полу в коридоре. Шаги не громкие, слегка приглушенные, размеренные и выверенные на плацу, они и в коридоре казались какими-то нечеловеческими, фантомными, и лишь глаза светились в полумраке коридора, по которому шёл в этот миг молодой человек с короткой стрижкой своих кучерявых волос, в военной форме курсанта командного состава Рабоче-крестьянской Красной Армии. Его нос с явной горбинкой выдавал в нём человека так всем хорошо известной национальности, о которой бывший генерал не любил вспоминать, особенно одного молодого и довольно симпатичного парня лет двадцати, повешенного им в Крыму. За что? Да было тогда за что…чего вспоминать? Всех вспоминать бесполезно. Глаза эти часто всплывали в него в памяти, они порой впивались в него перед своим предсмертным часом. Глаза будущих повешенных, которые через несколько минут перестанут существовать на этом белом свете. Тут война, а тут они, проходимцы и местные воры. Кого обворовывали, сволочи? Своих же. И это всё кто-то пытался потом назвать бесчеловечным и жестоким. А что прикажете делать с мародёрами, которые с только что убитого в бою солдата готовы тут же не только содрать сапоги, а и всего раздеть донага, типа, а зачем мёртвому портки. Мёртвому уже не поможешь. Эх, Россия – матушка! И кто только тебя не обирает… видно, никогда этому конца не будет. Все только о себе думают, о своём желудке, а на остальных насрать. Да, насрать! И неважно, кто ты есть на самом деле: солдат, офицер, гражданский муж. С офицерами ещё строже надо! Нельзя погоны поганить! Нельзя честь свою продавать! Нельзя. Россия этого никогда не простит. За всё спросит. За всё. С меня тоже спросит. Простили? Простили! А простил ли я сам себя? Меня об этом кто-нибудь спросил? Ни Троцкому, ни Дзержинскому это и в голову не пришло. Но и там находиться не было сил. Я был Крымский. Я Слащёв. Погоны дали, погоны сняли. Врангель в Константинополе. Суд чести устроили. Приказ издали. «В генеральские чины произвели меня люди, не имевшие на то никакого права; такие же лица и отняли у меня все чины; берите себе мои генеральские чины, я их не признавал законными, но чина полковника, в который меня произвёл император, никто, - и он тогда дерзко посмотрел в глаза Врангеля, - никто, кроме императора, меня лишить не может».

И думали, что они меня этим оскорбили? Хрен вам! Вы себя, господа, оскорбили. Не вы мне погоны полковника дали, не вам их и снимать. А ваши – генеральские – заберите….

Его взгляд упёрся в окно, ручка лежала на листе бумаги, а его рапорт так и оставался недописанным, словно недорассказанная история его жизни…

В дверь постучали. Яков Александрович слегка повернулся на стуле, словно пытался очнуться от своих странных мыслей, которые посещали его в последние дни. Вот и сегодня на лекции он обратил внимание на одного студента, который очень пристально смотрел ему в глаза, словно изучал его издалека. Слащёв не стал делать парню замечание, но через некоторое время явно почувствовав его сверлящий взгляд своим затылком, невольно обернулся и тут же наткнулся на этот странный взгляд. Он хотел что-то сказать, но в этот момент прозвенел звонок, и лекцию пришлось остановить.

 - Перерыв. Все свободны.

Задвигались стулья, и студенты стали вставать и выходить в коридор. Многие тут же побежали в туалет на перекур.

Яков Александрович присел за стол, открыл журнал и хотел уже было записать следующую тему, как к нему подошёл молодой человек и с ходу спросил:

 - Яков Александрович, а можно мне к вам вечером зайти, проконсультироваться по одному вопросу?

 - Что за вопрос? – немного сухо спросил Слащёв.

Парень крутанул головой, огляделся и тихо произнёс:

- Мне здесь не хотелось бы говорить на эту тему. Если позволите, я вечером к вам зайду, так сказать, на тет-а-тет, - и наклонился почти к самому уху преподавателя. Слащёв немного отстранился, поднял голову и увидел перед собой два сверлящих еврейских глаза молодого человека. Взгляд был явно утвердительным, из разряда тех, кому не принято отказывать.

- Ну что ж, приходите, чаю попьём, - отвёл свои глаза Слащёв, и его как-то нервно передёрнуло. «Странный тип» - подумал он. «Глаза как пропасть. И чёрные, сверлящие». В его зрачках он увидел своё лицо, и от этого его только ещё сильнее передёрнуло. Неприятный взгляд.

 - Напомните мне, как вас величать, а то всех запомнить на лекции затруднительно, а без имени я не привык общаться, – и Слащёв снова, будто через силу, заставил себя посмотреть в лицо этому парню, словно пытаясь кого-то вспомнить, но на ум ничего не приходило. Серое лицо, таких полно, хоть и еврей, ах да, он вспомнил, курсант говорил, что его уволили из армии после контузии, но он очень хотел учиться военному делу. Успешно начал свою карьеру и так же быстро её закончил. Странное желание.

 - Лазарь Коленберг – отрапортовал юноша.
- Почти как Каганович. Красивое имя. Хорошо, я вас буду ждать.
 - Спасибо, Яков Александрович, я обязательно приду вечером.

И, развернувшись, курсант вольным шагом вышел из аудитории.

Слащёв даже не подумал смотреть ему в след. Тёмные волосы, тёмная личность. Очень странный молодой человек, но уже через минуту он забыл и думать о нём. Сделав записи в журнале, он ловко его захлопнул и встал со стула. В коридоре было относительно шумно. Прозвенел звонок.

Вот и сейчас он словно очнулся от звонка в дверь. Да, звонили. И тут он вспомнил, что назначил встречу с этим странным студентом. Интересно, какой вопрос его волновал? О чём он хотел со мной переговорить? – он бросил взгляд на белый лист бумаги, где так и остался недописанным его очередной рапорт. Надо дописать, - ещё подумал Яков Александрович и, встав со стула, направился в коридор, к двери. Нина, уходя, закрыла ее, вспомнил он, когда спешила на свою репетицию. Он машинально взглянул на часы, было уже почти семь часов вечера. Да, что-то она задерживается, как-то машинально возникла эта мысль, и он открыл дверь. На пороге стоял молодой человек в своей курсантской форме. Это был Лазарь. Слащёв, конечно, его узнал и пригласил в комнату. Лазарь переступил порог, как аккуратный человек, закрыл за собой дверь и пошел в комнату вслед за Яковом Александровичем.

 - У вас был какой-то вопрос ко мне? Что-то не усвоили с лекции или что-то другое, - машинально спросил Слащёв, даже не смотря в сторону курсанта, и направился сразу к своему письменному столу.

- Вы присаживайтесь на стул, молодой человек. Прошу прощения, одну минуту, мне надо тут закончить пару предложений всего, а то знаете, не люблю незаконченных дел. Надеюсь, вы мне позволите… - и всё так же, не смотря на своего оппонента, сел за стул, взял в руки перьевую ручку и, обмакнув перо в чернила, стал быстро писать. Вот интересно, пять минут назад не писалось, сиделось-раздумывалось, вспоминалось, а тут раз - и стало само собой писаться. И почему-то мысленно, словно ненароком, он стал вспоминать лицо этого курсанта, видимо, он его уже где-то и когда-то встречал. Где? Да и когда он мог его видеть, если он, как сам говорил, служил в Красной армии. Но тогда почему он мне кого-то напоминает? Эти глаза. Словно буравчики. Сверлят насквозь. Хотя и пытается улыбаться.

Странная какая-то у него улыбка, словно хищник на распутье рыскает глазами, пытаясь найти свою дичь. Перо как-то неудачно скрипнуло, и огромное, фиолетовое пятно расплылось по белому листу бумаги. И в этот миг он подумал: вот так и белая армия вся расплылась, словно это чернильное пятно в огромном океане Чёрного моря двадцатого года. Да, это был исход. Прощальный взмах руки, и с пристани за мной тот серый конь в холодную и мрачную воду…нет, не хочу вспоминать. Он отбросил эти мысли и посмотрел в окно, и тут, в отражении стекла, он увидел эти глаза еврейского парня, кучерявого такого, совсем юного, на вид, не больше двадцати, с петлёй на тонкой шее и в круглых, маленьких очках. Его глаза смотрели на него через эти стекла ему в глаза, молили о пощаде… да, мародёр, он смалодушничал, прости его, генерал, мальчишка он совсем ещё несмышлёныш, он, видно, просто перетрусил, а может, и не понял ничего. Гражданская война не делит никого на правых и неправых, она сама всех выбривает быстро, скоро, как пулемёт «максим». А тут петля на тонкой шее. Один удар по табуретке, и всё, нет парня, нет его улыбки, нет жизни больше, никогда она к нему уже не вернётся. А за грехи расплата – смерть! Но он ведь парень, он мальчишка, и так вся жизнь - сплошная кутерьма, а тут война. Не разобрался. Оступился. Один лишь миг, и тишина.

Слащёв замер, в окне он видел этого парня, его глаза, и только тут до него дошло, что он видит курсанта в отражении стекла. И вдруг рука его поднялась. И в стекле Слащёв увидел ствол нагана, он даже не успел привстать, как пуля, выпущенная в затылок с такого расстояния, пробила голову насквозь, и море крови брызнуло на белый лист бумаги, где слов уж было и не разобрать. Там всё перемешалось, как на войне, и кровь вдруг стала бурой и чернила, и отражение в стекле, и, словно взрыв, как взрыв снаряда, всё вдруг смешалось в голове, она упала в эту кровь с чернилами, и брызги от удара полетели вверх и вниз. Глухой удар тяжёлой головы. И бренный мир покрылся мраком. Лишь отражение в стекле исчезло в никуда.

Продолжение следует... 

Александр Боярский
Москва (Россия)

Дополнительные материалы:

Крымская рапсодия
Пролог. Стамбул - город контрастов. I
Стамбул - город контрастов. II и III

Наш друг Александр Боярский

Серенада солнечного лета
(Роман в жанре импрессионизма)

Мистер Джаз или некоторые любят погорячее

Жаркое лето любви

Рафаэль в "Моем городе детства" с А. Боярским

Премия Александру Боярскому от Союза писателей России