Рафаэль - Рафаэль: А завтра что? 1998

RAPHAEL - RAFAEL: Y MAÑANA, ¿QUÉ? 1998

Рафаэль глазами Тонино

Рафаэль — активно работающий классик. Он живет, все еще погрузившись в водоворот гастролей, но он нашел время написать свои мемуары - "Y mañana, ¿qué?" Тонино, репортер из программы «Caiga quien caiga», в интервью приоткрывает эту новую грань таланта певца.

В одиннадцать лет он получил первую премию на певческом конкурсе в Зальцбурге, а десять лет спустя он уже добился успеха как Рафаэль с буквой «ph», позаимствованной у Phillips, на конкурсе Евровидения и на фестивале в Бенидорме. У этого активного классика так много времени, что после публикации его мемуаров -Y mañana, ¿qué?, он грозит выходом второй части: "Ведь я начал петь очень рано".

"Мне никогда не было пятнадцать лет, и мне никогда не будет пятьдесят, и никогда не будет девяносто; они у меня будут, но во мне их нет - таких, какими их воспринимают люди. Время - это то, что проходит, а я не придаю ему значения. Я невероятно счастлив на сцене, и время пролетает для меня как один миг. Пожалуй, я мог бы петь три с половиной часа. Времени в том, виде как его обычно воспринимают, для меня не существует".

Это становится очевидным, стоит лишь взглянуть на него. Сейчас девять утра дождливого дня; он одет в простые джинсы и темно-синий джемпер и пригласил нас выпить кофе, перед началом интервью он немного поболтал с фотографом и со мной. Просто невозможно разговаривать с ним, не обращаясь на «ты». Безупречно белая гостиная выглядит как своего рода футуристическая пространственно-временная капсула, в которой мы могли бы путешествовать в другие измерения.

Тогда почему ты пишешь мемуары?

Это идея, которая давно назревала в моей жизни, хотя я даже не подозревал, что я напишу книгу; а может быть, и две, потому что в этой мне пришлось многое выпустить. Я делал записи, фиксируя всё, чем занимался весь день.

...Ты падаешь, ты встаешь; у людей каждый день разное настроение: одни ссорятся, другие разводятся, третьи мирятся... каждый день - это другой мир. Это сложно, и написать книгу тоже очень сложно. Все в жизни сложно.

Но создается ощущение, что тебе не нужно прилагать усилий, чтобы сделать что-то трудное.

Очень редко я оказываюсь дезориентированным, я сразу нахожу верный путь. В большинстве случаев я попадаю на него; в других случаях ты влипаешь по колено, и, вдобавок, когда ты уже увяз, нет никакой возможности вытащить ноги, ты больше ничего не можешь исправить. Если что-то начинается криво, оно остается кривым до конца.

То, что ты сбрасывал пиджак на сцене…

Я не так часто сбрасывал пиджак на сцене; наверное, это был жаркий день. Все, что я когда-либо делал, было подмечено, потому что подражатели посвятили себя пережевыванию этого образа. С самого начала я больше не выхожу на сцену в пиджаке, я выхожу в рубашке и брюках.

Но твоя манера поведения на сцене была непривычной.

Дело в том, что однажды я сделал вот так (поднимает руку), и это было запечатлено там, на фотографии. Я тоже не весь день стою в такой позе, это оставшийся от тебя имидж.

Есть ли кто-нибудь, кто мог бы следовать твоим путем? В своей книге ты говоришь, что почти никто.

Это сложно, я очень упрям и очень трудолюбив; я не говорю, что это невозможно. Музыканты уже сыты мной по горло.

А до какого места все надоест тебе, когда ты добьешься того, чего хотел?

Нет, послушай, как только мне станет скучно, я сразу уйду. И уйду так же тихо, как пришел; через два года обо мне скажут: «Эй, а где тот, который...»? Он просто исчез. Сейчас я не вижу, чтобы мне было очень легко уйти, потому что в этой профессии много отравы, и мне она нравится.

Ты утверждаешь, что молчание говорит о многом.

Молчание очень важно, это важнее, чем разговоры, потому что своевременное молчание говорит о многом. Тот, кто умеет смолчать в определенный момент, с этого момента выигрывает битву. Очень трудно уметь молчать, я учусь.

Ты когда-нибудь порадовался, что ты чего-то не сказал?

Много раз! Особенно когда мне в рот вкладывали то, чего я не говорил. Это одна из причин, по которой я написал эту книгу. Потому что я понимаю, что если я приехал в какую-то страну, и там вышло пятьдесят интервью, а я дал лишь пять, остальные сорок пять будут выдуманными. И глупости, которые они могут туда вложить... но такова игра.

Ты рассказываешь в книге историю о том, как в Португалии объявили о твоей смерти.

Да. Хорошо, что я был в Мадриде, когда они сообщили эту новость. Бедная моя мама смотрела в телевизор и смотрела на меня. Это был очень мощный удар, но часто много чего случается.

Ты говоришь, что тебе не нравятся сравнения, но могу ли я сравнить тебя с Брелем, с его искренней манерой выражать себя на сцене?

Ты привел очень сильный пример. Брель был потрясающим артистом, он был поэтом; он был артистом, превосходящим меня; а я, если хочешь знать, пою лучше.

 «Я не так уж часто сбрасывал пиджак на сцене;
наверное, в тот день было жарко».

У тебя никогда не возникало соблазна написать песню социального плана?

Есть другие люди, которые занимаются тем, что пишут или поют на социальные темы, к тому же я и не собираюсь делать кульбиты. Хотя я действительно создал социальную песню; например,Van a nacer dos niños, и даже Digan lo que digan - это первая песня протеста, которая была написана. Очень простым языком, но как песня протестует.

Тебе также повезло с твоим репертуаром, с твоими песнями.

Я не знаю, что было бы без Мануэля Алехандро. И менеджера, который у меня был. Таких людей больше не существует, теперь все скорее просто «как дважды два - четыре». Как сейчас и на телевидении: «посмотрим, сколько этот тип наберет в интервале с трех до четырех. Ой! Он упал на один балл! Он нас больше не интересует».

"Hablemos del amor'" создана точно по твоей мерке.

У меня есть автограф Маноло, который очень красноречив; в книге, выпущенной к моему пятнадцатому юбилею, в которой отметились люди, являющиеся частью моей жизни, есть одна запись, в которой говорится «Твой портной» (это мой портной, тот, кто шьет мне единственный костюм, тот черный, который я всегда ношу); а ниже еще одна роспись Маноло, гласящая: «Твой другой портной».

Что является лучшим из того, что ты сделал в своей профессиональной жизни?

Самое прекрасное в этой профессии — то, что ты никогда не научишься. Здесь не выдают дипломов, как у юристов, получил - и ты уже юрист. Тебя могут наградить премией, но на следующий год ее вручат кому-то другому, и все начинается заново. Ты постоянно совершенствуешься, но никогда не закончишь. Каждый раз испытываешь новые эмоции, и мне часто говорят: «Разве ты не привык?» Я не могу привыкнуть.

В твоей книге ты часто разговариваешь сам с собой.

Да, я часто так делаю.

А ты уже познал самого себя или нет?

Пока нет — иногда возникают такие реакции, что я говорю: «Ничего себе!». Но это хорошо - бояться чего-либо, не знать себя полностью; в противном случае это было бы очень скучно, это все равно что быть идеальным.

Каким ты видишь фестиваль в Бенидорме сейчас?

Это самый сложный вопрос из всех. Я уже не хочу расстраиваться, поэтому теперь я его не смотрю.

Он только что вернулся в Испанию в разгар гастрольного турне, чтобы представить свою книгу, а затем возвратиться в Америку. На его руке - след от недавнего удара током на сцене. Несмотря на способность останавливать время, такие люди, как он, обречены, как он сам пишет в своих мемуарах, не знать отдыха. 

Тонино
Фото Глории Родригес
25.10.1998
El Semanal № 574
Перевод А.И.Кучан
Опубликовано 08.09.2026